Уголок эстета

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.



Джон Мильтон

Сообщений 1 страница 30 из 43

1

Джон Мильтон

http://upload.wikimedia.org/wikipedia/commons/thumb/5/50/John_Milton_-_Project_Gutenberg_eText_13619.jpg/250px-John_Milton_-_Project_Gutenberg_eText_13619.jpg

Джон Мильтон (англ. John Milton; 9 декабря 1608, Лондон — 8 ноября 1674, Лондон) — английский поэт, политический деятель и мыслитель; автор политических памфлетов и религиозных трактатов.

Дата рождения: 9 декабря 1608
Место рождения: Лондон
Дата смерти: 8 ноября 1674 (65 лет)
Место смерти: Лондон

Молодость. Первые произведения

Мильтон получил очень хорошее образование — сначала дома и в школе св. Павла, а потом — в Кембриджском университете. По окончании курса он провёл пять лет в имении отца Хортоне (близ Лондона), погруженный в самообразование и самосовершенствование. Этот первый юношеский период жизни Мильтона завершился в 1637—1638 путешествием по Италии и Франции, где он познакомился с Галилеем, Гуго Гроцием и другими знаменитыми людьми того времени.

В противоположность большинству великих людей, Мильтон провёл первую половину жизни в полной душевной гармонии; страдания и душевные бури омрачили его зрелый возраст и старость.

Светлому настроению молодого Мильтона соответствует характер его первых поэм:

«L’Allegro» («Весёлый») и «Il Penseroso» («Задумчивый»), где Мильтон рисует человека в двух противоположных настроениях: в радостном и созерцательно-грустном — и показывает, как окрашивается для созерцателя природа со сменой этих настроений. Обе короткие поэмы проникнуты непосредственным чувством и особой грациозностью, характеризующей лирику Елизаветинской поры и уже более не встречающейся у самого Мильтона.
«Lycidas» («Люсидас»). «Lycidas» даёт тонкие описания идеализированной сельской жизни, но само настроение глубже и обнаруживает таящиеся в душе поэта патриотические страсти; фанатизм революционера-пуританина странным образом переплетается здесь с меланхолической поэзией в духе Петрарки.
«Comus» («Комус»). Это одна из самых блестящих драматических пасторалей (masks), на которые в то время ещё не прошла мода.

Зрелость

С 1639 по 1660 длится второй период в жизни и деятельности. Вернувшись из Италии, он поселился в Лондоне, воспитывал своих племянников и написал трактат «О воспитании» («Tractate of Education, to Master Samuel Hartlib»), имеющий главным образом биографический интерес и показывающий отвращение Мильтона ко всякой рутине.

В 1641 женился на Мэри Поуэл — и эта женитьба превратила его до того безмятежное существование в целый ряд домашних бедствий и материальных невзгод. Жена уехала от него в первый же год и своим отказом вернуться довела его до отчаяния. Свой собственный неудачный опыт семейной жизни Мильтон распространил на брак вообще и написал полемический трактат «The Doctrine and Discipline of Divorce» («О разводе»). В феврале 1652 он ослеп.

На старости Мильтон очутился один в тесном кругу семьи — второй жены (первая умерла рано, вернувшись в дом мужа за несколько лет до смерти), совершенно чуждой его духовной жизни, и двух дочерей; последних он заставлял читать ему вслух на непонятных им языках, чем возбуждал в них крайне недружелюбное к нему отношение. Для Мильтона наступило полное одиночество — и вместе с тем время величайшего творчества. Этот последний период жизни, с 1660 по 1674, ознаменовался тремя гениальными произведениями: «Потерянный рай» («Paradise Lost»), «Возвращённый рай» («Paradise Regained») и «Самсон-борец» («Samson Agonistes»).

0

2

Мильтон и политика

Перейдя в ряды партии «индепендентов», Мильтон посвятил целую серию политических памфлетов разным вопросам дня. Все эти памфлеты свидетельствуют о силе мятежной души поэта и о блеске его воображения и красноречия. Самая замечательная из его защит народных прав посвящена требованию свободы для печатного слова («Ареопагитика» — «Areopagitica: A Speech for the Liberty of unlicensed Printing to the Parliament of England»).

Из остальных 24 памфлетов первый («О реформации» — «Of Reformation touching Church Discipline in England and the Causes that hitherto have hindered it») появился в 1641, а последний — («Скорый и легкий путь к установлению свободной республики» — «A ready and easy way to establish a free Commonwealth») в 1660; таким образом, они охватывают всё течение английской революции.

При наступлении парламентского правления Мильтон занял место правительственного секретаря для латинской корреспонденции. В числе других поручений, исполненных Мильтоном во время его секретарства, был ответ на анонимный роялистский памфлет «Образ короля, портрет его священного величества в одиночестве и страданиях» («Eikon Basilike»), появившийся после казни Карла I. Мильтон написал памфлет «Иконоборец» («Eikonoklastes»), в котором остроумно побивал доводы анонима. Менее удачной была полемика Мильтона с другими политическими и религиозными противниками, Салмазием и Морусом.

В 1652 Мильтон ослеп, и это тяжко отразилось на его материальных средствах, а реставрация Стюартов принесла ему полное разорение; ещё тяжелее был для Мильтона разгром его партии.

В честь Мильтона назван кратер на Меркурии.

0

3

«Потерянный рай»

«Потерянный рай» появился в печати в 1667, «Возвращённый рай» и «Самсон-борец» — в 1670.

«Paradise Lost» — христианская эпопея о возмущении отпавших от Бога ангелов и о падении человека. В противоположность героическим эпопеям Гомера и средневековым эпопеям, а также поэме Данте, «Потерянный Рай» не даёт простора творческому вымыслу поэта. Пуританин Мильтон избрал библейский сюжет и передавал его согласно словам Писания; кроме того, его действующие лица принадлежат большей частью к области сверхчеловеческой и не допускают реализма описаний.

С другой стороны, ангелы и демоны, Адам и Ева и другие действующие лица Мильтоновской эпопеи имеют определённый образ в народном воображении, воспитанном на Библии, — и от этих традиций Мильтон, поэт глубоко национальный, никогда не уклоняется. Эти особенности материала, над которым работал Мильтон, отражаются на его поэме; техническая сторона описаний условна, в изложении мало образности; библейские существа часто кажутся только аллегорией.

Великое значение «Потерянного Рая» — в психологической картине борьбы неба и ада. Кипучие политические страсти Мильтона помогли ему создать грандиозный образ Сатаны, которого жажда свободы довела до зла. Первая песнь «Потерянного Рая», где побеждённый враг Творца горд своим падением и строит пандемониум, посылая угрозы небу, — самая вдохновенная во всей поэме и послужила первоисточником демонизма Байрона и всех романтиков вообще.

Воинственная религиозность пуританина воплотила дух времени в образе души, рвущейся на свободу. Пафосу этой демонической (в буквальном смысле слова) стороны «Потерянного Рая» соответствует идиллическая часть — поэтические описания рая, любви первых людей и их изгнания. Бесчисленные поэтические красоты в передаче чувств, музыкальность стиха, грозные аккорды, говорящие о непримиримости в деле веры, дают вечную жизнь эпопее XVII века.

«Возвращённый Рай» и «Самсон-борец»

«Возвращённый Рай» передаёт историю искушения Иисуса Христа духом зла и написана более холодно и искусственно.

В третьей поэме, написанной Мильтоном в дни старости — «Самсон-борец» — поэт отразил в образе библейского героя разбитые надежды своей партии.

http://ru.wikipedia.org/

0

4

Цитаты

Книги — не мёртвые совершенно вещи, а существа, содержащие в себе семена жизни. В них — чистейшая энергия и экстракт того живого разума, который их произвел. Убить хорошую книгу значит почти то же самое, что убить человека: кто убивает человека, убивает разумное существо, подобие Божие; тот же, кто уничтожает хорошую книгу, убивает самый разум, убивает образ Божий как бы в зародыше. Хорошая книга — драгоценный жизненный сок творческого духа, набальзамированный и сохраненный как сокровище для грядущих поколений.
Долг нечто гораздо более существенное, чем даже слова, и к исполнению его следует более благоговейно стремиться.

Кто царствует внутри самого себя и управляет своими страстями, желаниями и опасениями, тот более чем царь.

Любовь должна не туманить, а освежать, не помрачать, а осветлять мысли, так как гнездиться она должна в сердце и в рассудке человека, а не служить только забавой для внешних чувств, порождающих одну только страсть.

Не тот является еретиком, кто согласно своему пониманию следует Писанию, но тот, кто следует указаниям Церкви вопреки своей совести и пониманию, основанному на Писании.

Не тяжко ли пред тем склоняться вечно и прославлять того, кто ненавистен?
Свобода — вот кормилица всех великих талантов: она, подобно наитию свыше, очистила и просветила наши души; она сняла оковы с нашего разума, расширила его и высоко подняла над самим собой. Дайте мне поэтому свободу знать, свободу выражать свои мысли, а самое главное — свободу судить по своей совести.

Супружество без любви лишено истинного бытия, добра, утешения, не имеет в себе ничего от Божьего установления, ничего, кроме самого убогого и низкого, чем легко может пренебречь любой уважающий себя человек. Плотская жизнь может продолжаться, но она не будет ни святой, ни чистой, ни поддерживающей священные узы брака, а станет в лучшем случае животной функцией… Ибо в человеческих делах душа является действующей силой, а тело в некотором смысле пассивно. И если в таком случае тело действует вопреки тому, чего требует душа, как может человек думать, что это действует он, а не нечто ниже его?

Может быть, не меньше служит тот / Высокой воле, кто стоит и ждет.

Нация, которая не может управлять собою, но отдает себя в рабство собственным вожделениям, будет порабощена другими хозяевами, которых она не выбирала, и будет служить им не добровольно, а против своей воли.

Лучше царствовать в Аду, чем прислуживать на небесах. (цитата из поэмы "Потерянный рай")

0

5

  Переводы Ю. Корнеева
Источник: http://www.lib.ru/POEZIQ/MILTON/milton1 … tures.html

К ШЕКСПИРУ

      К чему тебе, Шекспир наш бесподобный,
      Величественный памятник надгробный?
      Над местом, где твой прах святой зарыт,
      Не надо строить вечных пирамид -
      Заслуживаешь большего по праву
      Ты, первенец молвы, наперсник славы.
      В сердцах у нас себе воздвиг ты сам
      Нетленный и слепящий взоры храм.
      Тебя не обессмертило ваянье,
      Но множатся твоих трудов изданья,
      И глубиной дельфийских строк твоих
      Ты так дивишь всех, кто читает их,
      Что каменеем мы от восхищенья,
      И мрамор нашего воображенья
      Идет тебе на монумент такой,
      Под коим рад бы спать монарх любой.

0

6

ЭПИТАФИЯ УНИВЕРСИТЕТСКОМУ ВОЗНИЦЕ

      Здесь Хобсона почтенного могила.
      Смерть в грязь его на отдых уложила,
      Не то б старик в ней все равно увяз -
      Дороги развезло теперь у нас.
      Ловчее мир не видел человека,
      И ведай смерть, что чуть ли не полвека
      Меж Кембриджем и "Буллом" он сновал,
      Однако шею так и не сломал,
      Возница наш досель бы жил на свете.
      Но прервала чума поездки эти,
      И, мня, что прикатил наш вояжер
      На свой последний постоялый двор,
      Коль не спешит в дорогу, как бывало,
      Смерть роль служанки для него сыграла,
      Свела его туда, где ждал ночлег,
      Раздела - и задула свет навек.
      Так пусть ответят всем, кому он нужен!
      "Наш Хобсон опочил, доев свой ужин".

ВТОРАЯ ЭПИТАФИЯ ЕМУ ЖЕ

      Лежит здесь тот, кто жить и ныне б мог,
      Когда бы не покинул облучок:
      Он человек был крепкого закала,
      Которому судьба предначертала
      В пути быть постоянно для того,
      Чтоб не сумела смерть настичь его.
      Хоть время служит мерою движенья,
      Движеньем время мерил он с рожденья
      И, как часы, чей прекратился бег,
      Остановясь на миг, умолк навек.
      Хоть в парадоксы здесь не след пускаться,
      Замечу, что от длительных вакаций
      Он не набрался, а лишился сил
      И дух не перевел, а испустил,
      Свое здоровье подорвав бездельем,
      От коего лечился добрым элем.
      Он рек пред смертью: "Будет хлопотня!
      Раз я не еду, пусть несут меня.
      Хоть клясться - грех, клянусь: один возница
      Не даст шести носильщикам лениться".
      От легкой жизни сгрыз его недуг -
      Настолько в тягость был ему досуг,
      И счел он праздность за такое бремя,
      Что понял: умирать настало время,
      Но и в последний миг твердил одно:
      "Грузи смелей - доедем все равно!"
      Ах, если б он свое не бросил дело,
      Ему б вовек кончина не приспела,
      И регулярней, чем отлив идет
      Приливу вслед, возил бы взад-вперед
      Он пассажиров, письма и пакеты.
      А вот теперь его меж нами нету -
      В земле почиет он спокойным сном.
      Лишь эта надпись говорит о нем.

0

7

ЭПИТАФИЯ МАРКИЗЕ УИНЧЕСТЕР

      Под мрамором, что здесь стоит,
      Маркиза Уинчестер спит,
      Чей дед был граф, виконт - родитель.
      В свою подземную обитель
      Она с собою унесла
      Ум и таланты без числа
      В придачу к красоте и сану.
      Увы, пришлось ей слишком рано,
      Всего лишь двадцати трех лет,
      Навек покинуть этот свет!
      Судьба отмерила ей годы
      Скупей, чем милости природа,
      Не то б досель была она
      Везде хвалой окружена.
      У той, чей лик пленял все взоры,
      Сердечный друг нашелся скоро,
      И, вняв желаньям девы, к ней
      Бог брака светлый Гименей
      С гирляндой свежих роз явился,
      Но кипарис меж ними вился,
      И факел, что пришлец держал,
      Не пламенел, а лишь мерцал.
      Едва матроны молодые
      Ее поздравили впервые
      С наследником, как ей опять
      Пришлось Люцину призывать,
      Но Атропа, а не Люцина
      С небес приспела на родины,
      И погубил ее приход
      Как древо, так и юный плод:
      Был, не родившись, похоронен
      Младенец в материнском лоне,
      А вслед затем обрел покой
      В земле и склеп его живой.
      Так иногда побег зеленый,
      Морозом зимним пощаженный,
      Теряет жизнь лишь оттого,
      Что невзначай пастух с него
      Сорвет бутон полураскрытый,
      Дождями первыми омытый.
      Как будто насмерть поражен,
      Бессильно поникает он,
      И кажется роса, что утром
      На нем сверкала перламутром,
      Следами горьких слез, о нем
      Пролитых помрачневшим днем.
      Пусть, леди милая, в гробнице
      Твоим останкам мирно спится!
      Твой труд безмерно был тяжел:
      Чтобы другой в сей мир пришел,
      До срока ты сошла в могилу,
      Где сладость отдыха вкусила.
      Горюет о тебе, стеня,
      Не только знатная родня -
      Весь Геликон рыдает ныне,
      Услышав о твоей кончине,
      И к месту, где почила ты,
      Приносим вешние цветы
      Мы с берегов родного Кема,
      От безысходной скорби немы.
      А ты теперь в раю живешь
      С той, чей удел на твой похож;
      С той, что страдала от бесплодья,
      Пока не дал на свет господь ей
      Иосифа произвести
      И вновь от мужа понести;
      С той, чьи вторые роды были
      Так трудны, что ее убили,
      И вознеслась она туда,
      Где мир и свет царят всегда,
      Где ты, маркиза, вместе с нею,
      Подругой новою своею,
      В лучах немеркнущей зари
      Пребудешь выше, чем цари.

0

8

ПО СЛУЧАЮ СВОЕГО ДВАДЦАТИТРЕХЛЕТИЯ

      Мне двадцать три, и Время, этот вор,
      Неуловимый, дерзкий, быстрокрылый,
      Уносит дни моей весны унылой,
      Так и не давшей всходов до сих пор.

      Но лишь в обман ввожу, быть может, взор
      Я внешностью ребячливой и хилой,
      Превосходя в душе сокрытой силой
      Иного, кто на мысль и дело скор.

      И все ж - спешить иль медлить я обязан,
      Иду к высокой цели иль ничтожной
      И близок от нее или далек

      По воле провиденья непреложной -
      Благословен мой путь: он предуказан
      Тем, кем мне задан мой земной урок.

0

9

ЛАТИНСКИЕ СТИХИ

ЭЛЕГИИ

ЭЛЕГИЯ I

      К Карло Диодати

      Вот и утешен я, друг, твоим долгожданным посланьем!
      Весть о тебе наконец строки его принесли
      Из достославного Честера, гордо вознесшего стены
      Там, где, на запад катясь, в море вливается Ди.
      Рад я, что жив и здоров в краю, столь далеком отсюда,
      Юноша, чья голова мне, как своя, дорога,
      Тот, чье сердце меня и в разлуке по-прежнему любит,
      Тот, с кем свидание мне вскоре пошлют небеса.
      Крепко прикованный к городу над многоводною Темзой,
      Не стосковался ничуть я по родной стороне,
      Не тороплюсь возвратиться на Кем, тростниками поросший,
      В келью мою не прошу доступ мне вновь разрешить.
      Скудны там тенью поля, и видеть их нету желанья:
      Фебовым худо сынам в этих унылых местах!
      Мне постоянным брюзжаньем угрюмый наставник наскучил,
      Больше придирки его я не намерен терпеть.
      Если зовется изгнанием жизнь под отеческим кровом,
      Где удовольствиям я волен досуг посвящать, -
      Доля изгнанника мне завидною кажется долей,
      Имя его предпочту я всем другим именам.
      О, если б древле Овидию в ссылке томийской суровой
      Был ниспослан судьбой столь же счастливый удел,
      Он бы в искусстве своем затмил ионийца Гомера,
      Большую славу стяжал, чем мантуанец Марон!
      Снова теперь я время нашел для служения музам
      И целиком поглощен книгами, жизнью моей.
      Если ж устану, меня привлекают шумливая сцена
      И рукоплещущий зал в пышно убранный театр,
      Где предстают нам с подмостков скупец или алчный наследник,
      Воин в мирные дни или влюбленный юнец.
      Там крючкотвор, раздобревший от тяжбы, ведомой лет десять,
      Варварской речью своей с толку сбивает невежд;
      Там в увлеченьях любовных хозяйскому сыну потатчик,
      Водит слуга продувной за нос тирана-отца;
      Там, вся горя, но понять не в силах, что это за пламя,
      Дева уже влюблена, хоть и не знает любви;
      Там потрясает Трагедия яростно скиптром кровавым,
      Дико глазами водя и волоса разметав.
      Стражду я, но смотрю, и смотреть мне отрадно, страдая.
      Сладкой печали своей выход в слезах я даю,
      Видя, как мальчик несчастный, чья страсть не встречает ответа,
      Гибнет, еще не успев в жизни утехи познать;
      Как из-за Стикса к живым является мститель жестокий,
      И леденит их сердца факел зловещий его;
      Как воздается Креонту за кровосмешение предков;
      Как карает детей Ила с Пелопом судьба.
      Только сидеть взаперти мне и дома и в городе скучно.
      Быстротекущей весной я насладиться спешу,
      Целыми днями гуляя под вязами в парке соседнем
      Иль в благородной тени рощ подгородных бродя.
      Часто мне там на пути встречаются девушки, звезды,
      Чье дыханье и взор пламенем полнят мне грудь.
      Ах, сколько раз я, как чуду, дивился их формам прелестным,
      Могущим юность опять старцу Крониду вернуть;
      Блеску очей-самоцветов; румяным ланитам, чьи краски
      Ярче светил, что вокруг полюсов мира бегут;
      Шеям, своей белизной плечо превзошедших Пелопа
      Или нектар, что разлит в небе на Млечном Пути;
      Линиям чистым чела; волною струящимся кудрям,
      Этим сетям золотым, что расставляет Амур,
      И пурпурным устам, по сравненью с которыми бледным
      Мы, без сомненья, сочли б твой гиацинт, Адонис!
      Так уступите же первенство им, Героини былые,
      Вы, кто Юпитером был тайно склонен ко греху,
      Дочери Суз, и персидские пышноволосые девы,
      И ниневиянки, цвет царства, где правил Мемнон,
      И Данаиды, и в плен попавшие к грекам троянки,
      И многославный в веках правнучек Ромула сонм!
      Женам, чьи ст_о_лы белели в театрах Авзонии древней,
      Пел тарпейский певец не по заслугам хвалу;
      Меж чужестранками нет соперниц у девы британской;
      Пусть же местом вторым будут довольны они!
      Счастлив ты, людный Лондиниум, город в короне из башен,
      Что дарданцами был в давние дни заложен:
      Все, что прекрасного есть в подлунном изменчивом мире,
      Кров себе и приют в стенах находит твоих.
      Звезд, этих верных служанок возлюбленной Эндимиона,
      Меньше в небе ночном, чем на твоих площадях
      Дев златокудрых, к себе влекущих и взоры и мысли
      Свежестью и красотой черт и движений своих.
      Мнится, сюда в колеснице, что стаей голубок влекома,
      Ныне Венера сама с сыном-стрелком прибыла,
      Эту страну предпочтя берегам Симоэнта и Книду,
      Ради нее позабыв Пафос и розовый Кипр.
      Вот почему и покину я эти счастливые стены,
      Прежде чем мальчик-слепец ранить успеет меня.
      С помощью Моли божественной цепи соблазнов Цирцеи
      Я отряхну, убежав тайно из царства ее.
      Все решено: к берегам камышом окаймленного Кема
      В шумную школу свою я возвращаюсь опять,
      И в ожидании встречи нехитрые дистихи эти,
      Друг мой, тебе от души в дар поднести разреши.

0

10

ЭЛЕГИЯ IV

      Наставнику моему Томасу Юнгу, капеллану товарищества английских
      купцов в Гамбурге

      Мчись, о посланье мое, по шири бескрайнего моря,
      Что многошумной волной в берег тевтонский стучит,
      Пусть никакая помеха тебя не задержит в дороге,
      Пусть не замедлится твой ни на мгновенье полет.
      Я же Эолу, который в своей сицилийской пещере
      Держит ветра на цепи, и зеленовласым богам,
      И синеокой Дориде, и нимфам ее помолюся,
      Чтобы их царство они дали тебе пересечь.
      Так превзойди быстротой драконов, которых Медея
      Встарь в колесницу впрягла, чтобы от мужа бежать,
      Или тех змеев, которыми в Скифию из Элевсина
      Был принесен Триптолем, вестник Деметры благой,
      И чуть вдали забелеет Германии берег песчаный,
      Свой стремительный бег в Гамбург богатый направь,
      В город, что, как говорят, был назван по имени Гамы,
      Коего кимвр-великан палицей тяжкой сразил.
      Там обитает священник, известный своим благочестьем,
      Опытный не по годам пастырь христовых овец.
      Он - от меня половина, нет, более, чем половина,
      Так как я без него лишь полужизнью живу.
      Ах, для чего и за что разделен по велению неба
      Множество гор и морей я со вторым своим "я"!
      Он мне дороже, чем ты, мудрейший философ Эллады,
      Был Клиниаду, чей род от Теламона пошел,
      Или тому, кто зачат хаонийкой и Зевсом Ливийским,
      Был уроженец Стагир, славный наставник его.
      Он для меня - то же самое, что для царя мирмидонян
      Феникс, Аминтора сын, чадо Филиры Хирон.
      С ним я впервые взошел по склонам горы Аонийской
      К рощам священным на двух острых вершинах ее;
      С ним же, по милости Клио, в ключе Пиэрид я, счастливец,
      Влагой кастальской уста трижды успел омочить.
      Но вот уж трижды Этон с Овном на бегу повстречался,
      Трижды ему расцветив золотом новым руно;
      Дважды украсила мир одеянием новым Хлорида,
      Дважды зеленый наряд Австром был сорван с земли;
      Я ж до сих пор не насытил глаза лицезрением друга,
      Слух свой не мог усладить голосом кротким его.
      Мчись, о посланье мое, чтоб Эвр за тобой не угнался.
      Время не ждет, и не зря так тороплю я тебя.
      Может быть, друг мой получит тебя за беседой с супругой
      В миг, когда к мужу на грудь нежно склонится она;
      Может быть, ты подоспеешь к нему, когда он над Писаньем
      Иль над томами отцов церкви господней сидит,
      Иль орошает росою целительной веры христовой
      К пользе и славе ее души, нетвердые в ней.
      Где ни застанешь его, поздоровайся с ним поучтивей
      И за меня повтори все, что сказал бы я сам.
      Главное ж - не позабудь, смиренные очи потупив,
      К речи, что скажешь ему, вот что присовокупить:
      "Вникни, когда улучишь передышку в сражениях с Музой,
      В эти стихи, что тебе друг из Британии шлет.
      Не погнушайся приветом сердечным, хотя запоздалым -
      Он от задержки всегда только приятней вдвойне.
      Разве приветствием мужним Икария дочь, Пенелопа
      Пренебрегла потому, что запоздал он в пути?
      Но для чего я ищу оправданья вине несомненной,
      Тяжесть которой признал тот, кем написано я?
      Он преисполнен стыдом за то, что промедлил так долго
      Там, где ему поспешить властно предписывал долг.
      Грешник, свой грех осудивший, заслуживает снисхожденья.
      Тот, кто прощенья взалкал, наполовину прощен.
      Зверь самый дикий - и тот не тронет испуганной жертвы?
      Лев не терзает того, кто без движенья лежит.
      Даже у ловких копейщиков, жестокосердых фракийцев
      Крик о пощаде порой жалость в груди пробуждал.
      Дланями, к небу воздетыми, молнию предотвращают;
      Скромная лепта подчас гневных смягчает богов.
      Долго пославший меня тебе написать порывался.
      Дольше медлить с письмом дружба ему не дает,
      Ибо молва, а она не лжет, сообщая о бедах,
      Весть принесла, что кипит в землях саксонских война,
      И полководцы-соперники к городу, где ты укрылся,
      Из сопредельных краев буйные рати ведут;
      Что по соседству с тобой Эни_о_ разоряет селенья
      И обагряет поля кровью сраженных бойцов;
      Что на Германию Фракию Марс променял беспощадный
      И несется по ней на одрисийских конях;
      Что пожелтела листва на вечнозеленой оливе,
      И, не видя конца ужасам, на небеса
      Вновь возвратилась богиня - вершительница правосудья,
      Дева, чье сердце страшат медные вопли букцин.
      Вынужден ты одиноко средь бедствий годины военной,
      Зная заботы одни, жить в чужедальней стране,
      Ибо лишь там ты нашел источники существованья,
      Коих в отчизне своей так и не смог отыскать.
      Родина, мачеха с сердцем, что тверже, чем белые скалы,
      В чье основанье прибой бьет у твоих берегов,
      Разве пристало тебе обходиться с сынами твоими
      Так, чтоб спасались они за рубежом от нужды,
      Чтоб в иноземных пределах себе пропитанья искали
      Те, кто ниспослан в сей мир богом всеведущим был,
      Дабы поняли мы, какою дорогою к звездам
      Может душа воспарить, плотское бремя стряхнув?
      Коль ты и впрямь такова, пусть голод духовный до смерти
      Будет уделом твоим в вечной стигийской ночи!
      Как не сравнить твои чада с Фесв_и_тянином Илиею,
      Что принужден был бежать по каменистым тропам
      В глубь Аравийской пустыни от рук нечестивца Ахава,
      В ком сидонянка гнев против пророка зажгла;
      Иль с киликийцем-апостолом, из эмафийских пределов
      Изгнанным после того, как он отведал бичей;
      Иль с Иисусом самим, кого с берегов Гергесипских
      Неблагодарный народ силой заставил уйти?
      Но ободрись, милый друг, и унынию не поддавайся,
      Доступ в сердце твое бледному страху закрой.
      Хоть и сверкают повсюду, куда ты ни глянешь, доспехи,
      Хоть отовсюду грозят меткие стрелы тебе,
      Меч не коснется ничей твоего беззащитного тела,
      Кровью твоею никто дротик свой не обагрит.
      Ты под эгидой господней пребудешь вовек невредимым.
      Бог - и ограда твоя, и нерушимый оплот.
      Вспомни, сколь многих мужей, служивших царю ассириян,
      Он у Сионских ворот за ночь одну истребил;
      Как и в горах, и в долине к бегству принудил отряды,
      Что на Самарию встарь древний направил Дамаск;
      Как, устрашая царей, рассеивал вражьи фаланги
      В битвах, где воздух дрожал от завывания труб,
      Где белый день померкал от пыли, копытами взбитой,
      Где колесницы, как вихрь, сонный взметали песок
      И оглашались просторы воинственным ржанием конским,
      Лязгом и свистом клинков, гулом и топотом толп.
      Так не теряй же надежды, последней утехи несчастных,
      И неудачи свои стойко преодолевай,
      Веря, что милостив бог, и минует лихая година,
      И возвратишься опять ты под отеческий кров.

0

11

ЭЛЕГИЯ VII

      Я не ведал еще, Аматузия, сколь ты всевластна,
      Мне еще не обжег сердце пафосский огонь.
      Стрелы твои, Купидон, считал я ребячьей игрушкой
      И над величьем твоим дерзко смеялся порой.
      "Мальчик, - твердил я, - ты лучше преследуй пугливых голубок -
      Только такому врагу страх ты способен внушить;
      Иль, настреляв воробьев, почти себя пышным триумфом:
      Б_о_льших трофеев, дитя, ты не стяжаешь вовек.
      Так для чего ты грозишь всему человечеству луком?
      Твой дурацкий колчан ужас в мужей не вселит".
      Эти насмешки лишь пуще разгневали сына Киприды,
      Ибо бессмертного нет вспыльчивей, нежели он.
      Дело было весной, и над городом день занимался,
      Майским лучом озарив острые кровли домов;
      Я же взор устремлял вослед отступающей ночи:
      Был усталым глазам утренний свет нестерпим.
      Вдруг у постели моей крылатый Амур появился.
      Бога я сразу признал в нем по колчану его,
      И величавой осанке, и ласково-грозному взору,
      И полудетскости черт рдевшего гневом лица.
      Был он прелестью схож с Ганимедом, Юпитеру милым,
      Что на Олимпе нектар богу влюбленному льет,
      Или с пленившим наяд и навеки похищенным ими
      Гилом, который на свет Феодамантом рожден,
      И не портил ее, а, напротив, усиливал только
      Гнев, разгоравшийся в нем с каждым мгновеньем сильней.
      Рек он: "Коль скоро, несчастный, примера других тебе мало,
      Мощь десницы моей ныне изведаешь ты
      И, оказавшись одной из жертв моего самовластья,
      В людях почтенье ко мне казнью своей укрепишь.
      Разве ты позабыл, что и сам победитель Пифона
      Должен был передо мной гордую шею склонить?
      Разве, к Пенеевой дочери страсть ощутив, не сознался
      Феб, что больнее разят стрелы мои, чем его?
      Даже парфяне, которые бегством победу стяжают,
      Луком владеют не столь ловко и метко, как я.
      Мне в искусстве стрельбы был не равен охотник кидонский,
      Первенство в ней уступил женоубийца Кефал.
      Верх неизменно я брал над Гераклом и другом Геракла.
      Был побежден - и не раз - мною гигант Орион.
      Вздумай предвечный Юпитер метнуть в меня молнию с неба,
      Я бы ее упредил острой стрелою своей.
      Если ж по-прежнему ты трепетать предо мной не желаешь,
      Я в назиданье тебе в сердце тебя поражу,
      И не надейся, глупец, что от ран защитит тебя муза
      Иль уврачует змея Феба-целителя их".
      Так он промолвил и, за спину лук золоченый закинув,
      Скрылся, чтоб отдых вкусить на материнской груди.
      Я же улыбкой ответил на эти ребячьи угрозы:
      Страха мальчишка-божок мне ни на миг не внушил.
      Часто гулял я тогда, подражая согражданам в этом,
      То по садам городским, то по окрестным лугам.
      Мимо меня взад-вперед то и дело со смехом сновали
      Девы, чьи лица равны лику богинь красотой.
      Полдень при их появлении вдвое светлей становился,
      Делалось солнце само ярче от блеска их глаз.
      Зрелище это в унынье меня не ввергало - напротив,
      С юною пылкостью им тешил я душу и взгляд.
      Ни подавить любопытство, ни скрыть восхищенье не в силах,
      Я при встрече порой в очи им очи вперял.
      Так и увидел меж них я ту, что всех прочих затмила,
      Ту, чьи взоры во мне пламя недуга зажгли,
      Ибо прекрасней ее не могла б и Венера казаться.
      Счел я, что перед собой вижу царицу богов.
      Гнев на меня затаив, Купидон мне подстроил ловушку:
      С девой прекрасной меня он злоумышленно свел.
      Спрятался неподалеку божок вероломный в засаде
      И наготове держал стрелами полный колчан.
      Время не стал он терять и, позицию быстро меняя,
      С девичьих уст и ланит, персей, чела и ресниц
      Мне в беззащитную грудь смертоносные стрелы направил.
      Горе! Без промаха цель ими была пронзена.
      Сердце зашлось у меня от боли, досель незнакомой.
      Разом охвачен я был пламенем страстной любви.
      Та же, кто в муке моей была мне единой утехой,
      Скрылась, и не сумел взгляд мой ее отыскать.
      Дальше пошел я растерянно, полон немою печалью,
      Но не раз замедлял шаг, порываясь назад.
      Тело покинув, мой дух стремился вослед незнакомке.
      Плакал я, чтоб облегчить горечь потери своей.
      Так об утраченном небе, откуда был сброшен на Лемнос,
      Сын Юноны Вулкан после паденья скорбел.
      Так и Амфиарай, с колесницею в Орк низвергаясь,
      Взоры назад устремлял вслед исчезавшему дню.
      Что же мне делать, несчастному? Сломленный бременем горя,
      Я не могу ни любить, ни позабыть о любви.
      О, если б вновь довелось мне свидеться с милою девой,
      Я бы поведал в слезах ей о терзаньях своих!
      Может быть, все же душа у нее адаманта не тверже;
      Может быть, внимет она скорбным моленьям моим...
      Разве страдал кто-нибудь от любовного пламени горше?
      Всем, кто влюблен, я могу страшным примером служить.
      Так пощади, Купидон! Коль скоро любовь - это нежность,
      Быть жестоким тебе, богу любви, не к лицу.
      Я необорным оружием лук твой считаю отныне;
      Верю, что стрелы твои ранят больней, чем огонь.
      На алтарях твоих храмов дары мои будут дымиться:
      Первый и высший теперь ты для меня меж богов.
      Я умоляю: избавь от мучений меня! Нет, не надо;
      Ибо - бог весть почему - сладок любовный недуг.
      Не откажи лишь в одном: уж коль суждено мне влюбиться,
      Одновременно стрелой сердце нам с девой пронзи.

0

12

ЭПИГРАММЫ

НА ПОРОХОВОЙ ЗАГОВОР

      Фокс, посягая на жизнь короля и всех лордов британских,
      Ты лицемерно решил - иль я не понял тебя? -
      Выказать кротость отчасти и делом лжеблагочестивым
      Хоть для виду смягчить мерзостный умысел свой.
      Вот почему вознамерился на колеснице из дыма
      И языков огня ты их поднять до небес.
      Словно пророка, который был некогда пламенным вихрем
      В рай с иорданских полей, Парке назло, унесен.

НА НЕГО ЖЕ

      Уж не мечтал ли ты, зверь, в берлоге своей семихолмной
      Этим путем короля на небеса вознести?
      Коль от кумира, которому служишь ты, польза такая,
      Просим тебя мы услуг впредь не оказывать нам,
      Ибо и без твоего сатанинского взрыва Иаков,
      С жизнью простясь, воспарил к звездам в назначенный час.
      Лучше свой порох истрать на идолы и на монахов,
      Толпы которых сквернят впавший в язычество Рим:
      Ведь, не взорвавшись, они вовеки не смогут подняться
      Вверх по тропе, что ведет нас от земли к небесам.

НА НЕГО ЖЕ

      Вздором смешным почитал Иаков чистилища пламя,
      Через которое в рай якобы входит душа.
      Десятирогая гидра с тройною латинской тиарой,
      Слыша насмешки его, так пригрозила ему:
      "Вышутил ты мои таинства, веру мою презираешь,
      Помни, британец: тебе этого я не прощу,
      И, коль под куполом звездным тебе предназначено место,
      Лишь через пламя к нему путь ты проложишь себе".
      О, сколь угрозы чудовища были от истины близки!
      Миг промедленья - и стать делом могли бы слова,
      И над столицей взметнулось бы адское пламя волною,
      В небо на гребне своем прах короля унося.

НА НЕГО ЖЕ

      Фурий на короля натравливал Рим нечестивый,
      Всюду грозился его Стиксу и Орку обречь;
      Ныне ж его вознести мечтает до звездного неба,
      Чтобы он в воздух взлетел выше жилища богов.

ИЗОБРЕТАТЕЛЮ ПОРОХА

      По неразумию древние так восхваляли титана,
      Чьим раченьем с небес людям огонь принесен:
      Тот, кто громовый трезубец сумел у Юпитера выкрасть,
      Б_о_льшую славу стяжал, чем Япетид Прометей.

0

13

ПЕВИЦЕ-РИМЛЯНКЕ ЛЕОНОРЕ

      К каждому - помните, люди! - приставлен с рожденья до смерти
      Некий ангельский чин, чтобы его охранять.
      Но, Леонора, ты взыскана большею честью: мы чуем,
      Внемля тебе, что господь рядом витает с тобой.
      Да, сам господь, с небес низлетев, непостижный свой голос,
      Преображающий нас, в горло влагает твое
      И приучает тем самым заранее к звукам бессмертным,
      Исподволь и не спеша, смертные наши сердца.
      Всюду бог и во всем, но хранит он об этом молчанье
      И лишь в пенье твоем близость свою выдает.

ЕЙ ЖЕ

      Тезкой твоею пленясь, другой Леонорой, Торквато
      Был когда-то с ума страстью своею сведен.
      Бедный поэт! Сколь счастливей он был бы, лишившись рассудка,
      Из-за тебя в наши дни: он услыхал бы тогда
      Пенье твое пиэрийское под материнскую лиру,
      Струны которой от сна длань пробуждает твоя.
      И хоть от муки глаза у него из орбит выступали,
      Как у Пенфея, и он, бредя, сознанье терял,
      Это смятение чувств, исступление это слепое
      Ты бы в нем уняла голосом нежным своим,
      И, успокоив его, ему возвратила бы разум
      Песня твоя, что сердца трогает, движет, целит.

ЕЙ ЖЕ

      Зря, легковерный Неаполь, бахвалишься ты алтарями,
      Что воздвигаются в честь Ахелоиды тобой;
      Зря утверждаешь, что с пышностью предал земле Партенопу,
      После того как она бросилась в море со скал.
      Эта сирена жива, но шумный прибой ей наскучил
      И Позилиппо она переменила на Тибр,
      Где стяжала любовь и восторг обитателей Рима,
      Смертных, равно как богов, пеньем пленяя своим.

0

14

ИТАЛЬЯНСКИЕ СТИХИ

x x x

      Кто холоден к тебе, чьей красотой
      В долине Рено горды без предела,
      Чье имя край окрестный облетело,
      Тот - человек ничтожный и пустой.

      Всех женщин ты затмила чистотой,
      И прелестями (о которых смело
      Скажу: они - Амура лук и стрелы),
      И разумением, и добротой.

      Чарует слух твой разговор, а пенье
      Способно даже камни взволновать,
      И слышать дивный голос твой опасно

      Нам, не достойным звук его впивать:
      Ведь там, где вспыхнет искра восхищенья,
      Не может не заняться пламень страстный.

x x x

      Как холит ею встреченный в горах
      Цветок долин пастушка молодая,
      Его перед закатом поливая,
      Чтоб он на скудном грунте не зачах,

      Так и чужой язык в моих устах
      Рачением твоим, Любовь благая,
      Расцвел еще пышней, чем речь родная,
      И стал я милой петь хвалу в стихах,

      Которые оценят здесь, на Арно,
      Но не поймет на Темзе мой народ.
      Пускай же, словно в почве благодарной,
      В моей груди привьется и взрастет

      То семя, что заронено чудесно,
      Туда тобой, садовницей небесной.

0

15

КАНЦОНА

      Терплю насмешки здесь я вновь и вновь
      От юношей влюбленных и от дам
      За то, что воспевать в стихах решаюсь
      На чужестранном языке любовь.
      "Скинь, - мне они бросают, потешаясь, -
      С плеч непосильный груз и по волнам
      Плыви к иным, знакомым берегам,
      Где ждут тебя шумливые дубравы,
      В тени которых слава
      Венок бессмертья для твоих кудрей
      Уже сплетает из листвы зеленой".
      Но я словами госпожи моей
      Отвечу им в конце своей канцоны:
      "Пиши на нашем языке родном,
      Затем что говорит Любовь на нем".

0

16

x x x

      Не знаю, Диодати, как я мог
      Так измениться за одно мгновенье,
      Чтобы к Любви, внушавшей мне презренье,
      Неосторожно угодить в силок.

      Пусть ни златых кудрей, ни алых щек
      У милой нет, зато ее движенья -
      Достоинства и неги воплощенье,
      А взор меня, как молния, обжег.

      Язык любой страны иноплеменной
      В ее устах способен слух пленять;
      Когда же запоет она, сирена,
      Не тщусь я даже уши залеплять -

      Ведь в пении ее так много пыла,
      Что воск оно немедля б растопило.

0

17

x x x

      Глаза у вас - два солнца, от огня
      Которых меркнет взор мой ослепленный:
      Ведь в Ливии, жарою истомленной, -
      И то не так палит светило дня.

      Во мне клокочет, грудь мою тесня,
      Какой-то пар, сухой и раскаленный -
      Хоть вздохом бы назвал его влюбленный,
      Слов, чтоб его назвать, нет у меня.

      Днем, госпожа, он заперт, как в темнице,
      А если ночью вырвется порой,
      То сразу остывает и ресницы
      Мне жжет соленой ледяной росой,

      И вас, моя заря, от мук рыдая,
      Без сна я до рассвета ожидаю.

0

18

x x x

      Я, госпожа, так юн, так прост подчас,
      Что лучше уж признаюсь откровенно:
      Да, сердце вам я посвятил смиренно.
      Оно, конечно, недостойно вас,

      Но, - в чем и убеждался я не раз, -
      Не грубо, не коварно, не надменно,
      К добру не глухо, в чувствах неизменно,
      В житейских бурях твердо, как алмаз,

      Не чуждо музам и высоким даром
      Слагать певучий стих наделено,
      И равнодушно к зависти стоокой,

      И низкой лестью не уязвлено,
      И только там чувствительно к ударам,
      Где в нем сидит стрела Любви жестокой.

0

19

L'ALLEGRO. IL PENSEROSO

      L'ALLEGRO
      {Веселый (итал.).}

      Прочь, Меланхолия! Исчезни,
      Дочь Цербера и тьмы! Вернись скорей
      На Стикс, в страну теней
      И призраков, стенящих в адской бездне,
      Или ищи приют
      Там, где крылом ревнивым ночь ширяет
      И черный ворон грает -
      В той Киммерии, где нагие скалы
      Над степью одичалой,
      Как космы у тебя на лбу, встают.

      Дай место здесь иной богине -
      Ясноокой Евфросине.
      К нам, о Радость, как зовем
      Мы на языке земном,
      Тебя, дочь Вакха и Венеры,
      Хоть не дать не можем веры
      И таким певцам, что нас
      Уверяют, будто раз
      Встретился весной с Авророй
      Озорной Зефир, который
      С ней возлег в траве густой
      Меж роз, обрызганных росой,
      И плод его свиданья с нею -
      Ты, кто из Граций всех милее!
      Принеси нам шутки с неба,
      И улыбки, как у Гебы,
      Те улыбки, что таит
      Юность в ямочках ланит,
      Смех, целящий от кручины
      И стирающий морщины,
      Игры, плутни, пыл, задор,
      Непринужденный разговор.
      К нам стопою торопливой,
      Словно в пляске прихотливой,
      Порхни и приведи с высот
      Свободу, что в горах живет.
      Радость, чтя тебя, пребуду
      Я с тобой всегда и всюду,
      Деля с толпою слуг твоих
      Невинные забавы их -
      Под утро жаворонку внемля,
      Когда, как сторож с башни, землю
      Он песней будит из-за туч,
      Пока не вспыхнет первый луч;
      Назло всем горестям, бросая
      Приветливое "Здравствуй!" маю,
      Глядящему ко мне в окно,
      Что лозой оплетено;
      Слушая, как криком кочет
      Мглу прогнать скорее хочет
      И вывести своих подруг
      Спешит из птичника на луг,
      Как лают псы в тиши рассветной,
      И вслед им голос рога медный
      Катится от холма к холму,
      И эхом вторит лес ему;
      Иль гуляя одиноко
      Меж вязов в час, когда с востока
      По облакам грядет заря
      В зареве из янтаря,
      И за плугом пахарь свищет,
      И пастух скликает, ищет,
      Гонит на пастьбу овец,
      И вострит косу косец,
      И оглашает склоны дола
      Коровницы напев веселый.

      Все новые красоты взгляд
      Повсеместно веселят:
      Синих гор нагие кручи,
      Где вкушают отдых тучи;
      Серых пустошей чреда,
      Где, пасясь, бредут стада;
      Луговин ковры цветные;
      Реки и ручьи лесные,
      И над зеленью дубров
      Кромка башенных зубцов,
      Где, может быть, приют находит
      Та, кто с ума округу сводит.
      А вон над хижиною дым.
      Там Коридон и Тирсис с ним
      Сидят за скромною едою,
      Что им Филлидой молодою
      На стол поставлена была.
      Она ж сама давно ушла
      И с Фестилидой вяжет в поле
      Тяжелые снопы, а коли
      Хлеб для уборки не созрел,
      Хватает им и с сеном дел.

      Но, видно, нынче воскресенье,
      Коль приглашает нас в селенье
      Колокольный перезвон,
      Что звучит со всех сторон.
      Там пляшут под ребек селяне
      В тенистой роще на поляне,
      Там веселится стар и млад,
      А когда сверкнет закат,
      Всем добрый эль язык развяжет,
      И каждый что-нибудь расскажет.
      О Мэб заводит речь одна:
      Мол, эта фея озорна
      И сласти по ночам ворует.
      Другой о домовых толкует -
      О Джеке с фонарем, о том,
      Как Гоблин к ним забрался в дом,
      Взял кринку сливок и за это
      Так много им зерна до света
      Успел намолотить один,
      Что впору дюжине мужчин.
      Затем косматый гость наелся,
      У очага чуть-чуть погрелся,
      Шмыгнул за дверь и был таков
      Еще до первых петухов.
      Но вот пришел конец рассказам,
      И все ко сну отходят разом.
      Нас же в города влечет,
      Где, шумя, снует народ;
      Где лавры рыцарь и вельможа
      Стяжают и в дни мира тоже
      Умом или клинком своим,
      А дамы присуждают им
      За смелость щедрые награды -
      Обворожающие взгляды;
      Где факелом бог Гименей
      В шафранной мантии своей
      На свадьбах озаряет пляски,
      Застолье, представленья, маски -
      Картины, что себе поэт
      В мечтах рисует с юных лет.
      Теперь в театр! Там Джонсон бурный
      Надел ученые котурны
      И сын фантазии Шекспир
      Дивит сладчайшей песней мир.
      Там без забот, не знаясь с грустью,
      Лидийской музыкой упьюсь я;
      И со стихом бессмертным слив
      Змеею вьющийся мотив,
      То робкий, то безмерно страстный,
      Проникнет пенье в душу властно,
      И, вновь умиротворена,
      До дна исполнится она
      Гармониею прирожденной,
      От всех оков освобожденной;
      И дивным звукам вняв сквозь сон,
      Орфей в Элизии, где он
      Спит на цветах, вспоенных Летой,
      Сочтет, что можно песней этой
      Опять Плутона укротить
      И Эвридику возвратить.

      Радость, дай мне это счастье,
      И в твоей навек я власти.

0

20

IL PENSEROSO

      {Задумчивый (итал.).}

      Прочь, Радости, химеры,
      Которые бездумьем рождены!
      Как мало вы нужны
      Душе, взалкавшей знания и веры!
      Царите в тех умах,
      Что предаются с пылом беззаботным
      Фантазиям, бессчетным,
      Как сны, ночной эскорт Морфея, или
      Частицы мелкой пыли,
      Танцующие в солнечных лучах.
      Богиня мне мила другая -
      Ты, Меланхолия благая,
      Чей лик нарочно зачернен,
      Затем что слишком светел он
      Для слабого людского взора;
      Но это чернота, которой
      Лишь умножалась прелесть той,
      Кому Мемнон был брат родной,
      Иль царственной Кассиопеи,
      Дерзнувшей дочерей Нерея
      Прогневать похвальбой своей.
      К тому ж твой род стократ знатней:
      Родитель Весты светлокудрой,
      Тебя Сатурн с ней прижил мудрый -
      Когда над миром он царил,
      Такой союз за грех не слыл.
      Не ведая, что свергнет с трона
      Его Юпитер беззаконно,
      Бог проводил нередко дни
      На Иде с ней в лесной тени.
      Отшельница, ты вся - терпенье,
      Раздумье, самоотреченье!
      Надень наряд, чей черен цвет,
      И пускай тебе вослед
      Струится он волною темной,
      Окутай столой плечи скромно
      И низойди ко мне, но так,
      Чтоб был величествен твой шаг
      И, зеркало души крылатой,
      Был холодней, чем мрамор статуй,
      Твой лик нездешний до тех пор,
      Пока вперенный в небо взор
      Сама и нежно и сурово
      К земле не обратишь ты снова.
      Веди сюда Покой, и Мир,
      И Пост, которого на пир,
      Равно как муз, в свои чертоги
      От века приглашают боги.
      Пускай с тобой придут Досуг,
      Садов трудолюбивый друг,
      И златокрылый тот возница
      Огнеколесой колесницы,
      Тот херувим, кого наш род
      Высоким Помыслом зовет.
      И пусть вокруг все стихнет разом
      И ждет, чтоб Цинтиею к вязам,
      Глядящимся в окно мое,
      Привязан был дракон ее
      И звонкой трелью Филомела
      Чело разгладить мгле сумела.
      О птица, как чарует нас
      Твой сладкий, твой печальный глас!
      Твоим напевом упиваясь,
      Я часто по лесам скитаюсь;
      Когда ж ты петь кончаешь нам,
      Брожу по скошенным лугам
      Одиноко и безмолвно
      И гляжу, как месяц полный
      Плывет в бескрайных небесах,
      То исчезая в облаках,
      То вновь из толщи их волнистой
      Являя лик свой серебристый.
      С холма я слышу звон - сигнал,
      Что час тушить огни настал,
      И стучит прибой о взморье,
      Этим звукам мрачно вторя.
      В ненастье же и в холода
      Скрываюсь я в глуши всегда,
      Где гасят свет, едва стемнеет,
      И видно лишь, как уголь тлеет
      В очагах у бедняков,
      И слышны лишь песнь сверчков
      Да окрик сторожа ночного,
      Смолкающего тут же снова.
      Порой сижу у ночника
      В старинной башне я, пока
      Горит Медведица Большая,
      И дух Платона возвращаю
      В наш мир с заоблачных высот,
      Где он с бессмертными живет,
      Иль тщусь, идя за Трисмегистом
      Путем познания тернистым,
      Заставить слушаться меня
      Тех демонов воды, огня,
      Земли и воздуха, чья сила
      Стихии движет и светила.
      Порой Трагедия в слезах
      Мне повествует о делах
      Детей Пелопса, и о Фивах,
      И о троянках несчастливых,
      И о событьях поновей,
      Хоть редко здесь дивлюсь я ей.
      Ты, Меланхолия, всесильна!
      Прервать ты можешь сон могильный
      Мусея в роще иль велеть
      Душе Орфея так запеть,
      Чтоб отпустил Плутон железный
      Его с женой из адской бездны.
      Своди ж меня в полночный час
      С тем, кто оставил нам рассказ,
      Не дописав его, однако,
      Про Камбускана и Канаку,
      Про Альгарсифа, Камбало,
      Чудесное кольцо, стекло
      И скакуна из меди звонкой,
      Иль с тем, кто выспренне и тонко
      Воспел турниры, шум дубрав,
      Волшбу и фей, словам придав
      Смысл больший, нежели обычный,
      Для слуха нашего привычный.
      Вот так всю ночь при свете фонаря
      Я жду, пока придет заря,
      Но не в порфире, как бывало
      Во дни охотника Кефала,
      А спрятав лик под клобуком
      Из черных туч, коль вихрь кругом
      Неистовствует, злобно воя,
      Иль под вуалью дождевою,
      Если ветер замолчал
      И ливень в окна застучал.
      А если солнце светит ныне,
      Ты уведешь меня, богиня,
      В леса, где тишину топор
      Не смел нарушить до сих пор,
      Где в полусумраке сильваны
      По чаще бродят невозбранно,
      Где сосны и дубы приют
      Дриадам, как и встарь, дают.
      Там, на траве, росой омытой,
      От зноя и от взоров скрытый,
      У говорливого ручья
      Раскинусь утомленно я,
      Внимая плеску волн и гуду
      Хлопотливых пчел, покуда
      Не забудусь в легком сне
      И не слетит с небес ко мне
      Чреда таинственных видений,
      Бесплотных и немых, как тени,
      И ласковые крылья их
      Не коснутся век моих.
      Когда ж я вновь глаза открою,
      Пусть музыкою неземною
      Всю местность огласит вокруг
      Дух леса, смертных добрый друг.
      Затем направлюсь непременно
      Я в древний монастырь, где стены
      О своды прочно оперлись
      Под кровлей, устремленной ввысь,
      И через витражи цветные
      Едва сквозят лучи дневные.
      И пусть там громовой орган,
      Сливаясь с хором прихожан
      В благоговейном песнопенье,
      Меня исполнит восхищенья
      И небеса очам моим
      Отверзнет рокотом своим.
      И пусть, когда промчатся годы,
      Я возвращусь под эти своды,
      Во власяницу облачусь,
      В замшенной келье поселюсь,
      Вникая в свойства нам известных
      Целебных трав и тел небесных,
      И в старости сложу, даст бог,
      Хоть несколько высоких строк...
      Коль ждет меня судьба такая,
      Твой, Меланхолия, слуга я.

0

21

СОНЕТ К СОЛОВЬЮ

      О соловей, чей зов так звонок в дни
      Зеленого ликующего мая,
      Защелкай, трели с ветви рассыпая, -
      Пусть ввечеру глаза смежат они.

      Пока не начала в лесной тени
      Стенать кукушка, скорбная и злая,
      Влюбленному несчастья предвещая,
      В него надежду пением вдохни,

      Иль будет кукованьем неизбежно
      Заглушено - в который раз! - оно,
      И вновь себя спрошу я безнадежно:

      "Ужель мне утешенья не дано?"
      Пой, Музы и Любви наперсник нежный, -
      Ведь им обеим я служу равно.

0

22

МАЙСКАЯ УТРЕННЯЯ ПЕСНЯ

      С востока вслед за утренней звездой
      Приходит май и щедрою рукой
      На землю льет в лучах зари победных
      Дождь желтых буковиц и примул бледных.
      В юных душах, светлый май,
      Пыл желаний пробуждай,
      Снова зеленью веселой
      Разубрав холмы и долы.
      Прими, желанный гость, привет от нас,
      Тебе хвалу поющих в этот час!

0

23

К ВРЕМЕНИ

      Часов свинцовостопых вереницу,
      Завистливое Время, подгоняй
      И тем, чего мы алчем до гробницы,
      В пути свою утробу наполняй;
      А так как все, что б ты ни поглощало, -
      Лишь суета и ложь,
      Ты мало обретешь,
      Мы потеряем мало!
      Когда же ты пожрешь дурное в нас
      И с ним само себя, наступит час
      Безмерного, как море, ликованья,
      Затем что нам лобзанье
      Даст вечность и откроет вход туда,
      Где добродетель царствует всегда,
      Где истина святая,
      Любовь и мир сияют, окружая
      Престол того, к кому
      Душа стремилась сквозь земную тьму;
      Туда, где мы, отринув плоти бремя,
      Вплетем наш голос в звездный хор
      И где над нами станут с этих пор
      Не властны смерть, судьба и ты, о Время!

0

24

К ВЫСОКОЙ МУЗЫКЕ

      Податели восторгов неземных,
      Посланцы сфер, чета сирен благая,
      Соединитесь, пение и стих,
      Безжизненную персть одушевляя,
      Чтоб насладиться мы могли сполна
      Мелодией, которая слышна
      Вокруг того, чей трон сапфироцветный
      Воздвигся средь несметной
      И грозной рати ангельских чинов;
      В чью честь хвалу на арфах златострунных
      Слагают сонмы херувимов юных,
      И трубы серафимов вторят им
      Раскатом победительным своим,
      И праведники с просветленным взором
      Псалмы и гимны хором
      Поют спокон веков.
      Мелодия не умолкала эта
      И на земле у нас в былые лета,
      Пока завет творца, чуждаясь зла,
      Покорно вся живая тварь блюла
      И не разладил грех людского рода
      Начальную гармонию природы,
      Где каждый голос прославлял того,
      Кем созданы и свет и естество.
      О, пусть скорей тот наш напев чудесный
      Опять сольется с музыкой небесной,
      И вновь свой лик нам даст господь узреть
      В сиянье дня, что не померкнет впредь!

0

25

ЛЮСИДАС

      "Вновь, плющ, и мирт, и лавр вечнозеленый,
      Вновь с ваших густолиственных ветвей
      Побеги, неокрепшие покуда,
      Безжалостно я буду
      Срывать рукою грубою своей.
      Жестокость это, спору нет, но ей
      Несчастье наше служит извиненьем -
      Мертв Люсидас. До срока мир лишился
      Того, кому нет равных меж людей.
      Как не запеть о нем, коль песнопеньям
      Меж нами каждый у него учился?
      Так пусть к нему, кто на гребне зыбей
      Качается теперь в гробнице влажной,
      Доносит ветер горький плач друзей!

      О девять дев, кому Юпитер вверил
      Ключ, что из-под его престола бьет,
      Начнем, и пусть мой голос изольет
      Скорбь о тебе, наш Люсидас несчастный,
      С такой же силой страстной,
      С какой, даст бог, произнесет поэт
      Иных, грядущих лет
      Надгробный стих и над моею урной.
      С тобой росли мы на холме одном,
      С тобой своих овец пасли вдвоем.
      С тобой, когда заря откроет очи
      И глянет на туманные поля,
      Мы стадо по траве, росистой с ночи,
      Вели в луга под трубный зов шмеля.
      С тобою вместе бдить мне приходилось,
      Пока на запад медленно катилась
      Зажегшаяся вечером звезда,
      И фавны и сатиры до денницы
      Под звук твоей цевницы
      В лесной глуши плясали иногда,
      И часто-часто песней, нами спетой,
      Мы умиляли старика Дамета.

      Но ты, пастух, ушел, и увидать
      Друзьям тебя не суждено опять,
      И эхо о тебе горюет в гротах,
      Над сводами которых балдахин
      Сплели лоза и тмин.
      Ни заросли орешника, ни ивы
      Листвою говорливой
      В ответ на твой напев не зашумят.
      О Люсидас, страшней, чем тля для розы
      Иль клещ, до крови жадный, для ягнят
      Или для первых мартовских цветов
      Нежданные морозы,
      Весть о конце твоем для пастухов!

      Где, нимфы, были вы, когда сокрыли
      Пучины Люсидаса навсегда?
      Вас не было на склоне, где в могиле
      Лежит друидов, бардов наших прах,
      Ни на лесистой Моне, ни в краях,
      Омытых вещей Ди... Но вправе ль, нимфы,
      Я вас корить: "Будь с ним вы..."?
      Чем вы могли смягчить удел его,
      Коль даже Каллиопа не сумела
      Спасти от смерти сына своего,
      Хоть мир о нем и пролил море слез,
      Когда певец толпой осатанелой
      Был брошен в Гебр и к Лесбосу унес
      Поток его растерзанное тело?

      Зачем избрал, в отличье от иных,
      Наш Люсидас пастушескую долю,
      Зачем ценою бдений покупал
      Щедроты муз, на милости скупых,
      А не играл с Неэрой на приволье,
      Амариллиде кудри не трепал?
      Для славы? Да, того, чьи мысли чисты,
      Кто суетность утех презрел, она
      Ведет вперед стезей труда тернистой.
      Но в миг, когда нам цель уже видна,
      Слепая фурия рукой узлистой
      Нить краткой жизни обрывает... "Грех, -
      Гремит мне гневно с неба Феб лучистый, -
      Отождествлять со славою успех.
      Не в этой жизни истинная слава
      Стяжается по праву -
      Увенчивает ею не молва,
      А лишь один владыка естества,
      Всезрящий и всеведущий Юпитер.
      Лишь в горных сферах, где вершит он суд,
      Награды или кары смертных ждут".

      О Аретуза и неспешный Минчо,
      Клянусь, не оглашал и вас досель
      Напев, что мне звучит с зенита нынче...
      Но тс-с, моя свирель!
      Я слышу, как трубит герольд пучины.
      Твердит он, что причина
      Несчастья с Люсидасом - не Нептун,
      И учинить допрос спешит стихиям.
      Валы и ветры вопрошает он,
      Кто пастуха посмел сгубить бесчестно.
      Им это неизвестно,
      И Гиппотад дать слово принужден,
      Что целый день безветрие царило,
      Был воздух тих, зеркально лоно волн,
      И в них Панопа с сестрами шалила.
      За то, что сгинул друг наш благородный,
      В ответе лишь один его негодный,
      Построенный в проклятой спешке челн.

      Вот шествует в короне тростниковой
      Преданьями воспетый Кем с челом,
      Где скорбь запечатлелась, как на том
      Цветке, что носит знак ее багровый.
      Он плачет о наперснике своем,
      А сзади водяного
      Идет ценитель галилейских вод
      С двумя ключами (ибо отворяет
      Он золотым, железным запирает)
      И сокрушенно митрою трясет:
      "Как жаль, что добрый пастырь умирает,
      Но здравствует и процветает тот,
      Кто не о стаде - о себе радеет;
      Тот, у кого важнее нет забот,
      Чем в праздник бражничать со стригалями
      Да ссориться с почетными гостями;
      Кто ремеслом пастушьим не владеет
      И, слепоустый, брезгует трудами,
      Без коих пастуху не преуспеть!
      Дела мирские - вот его услада.
      А коль дерзнет на пастьбе он запеть,
      Его свирель фальшивит, раня слух.
      Мрут его овцы от парши и глада.
      Стоит у них в загоне затхлый дух,
      И по ночам оттуда за ограду,
      Которую забыл закрыть пастух,
      Уносит жадный волк ягнят из стада,
      И некому, увы, разбой пресечь,
      Хоть над дверьми висит двуручный меч".

      Но с сицилийской нимфою своею
      Спеши назад, Алфей! Умолк тот глас,
      Чей грозный звук принудил к бегству вас.
      К нам из долин, где дышится вольнее,
      Где умеряют ветры, тихо вея,
      Неистовство пылающего дня,
      Где быстрые ручьи бегут, звеня,
      И где апрель в плаще зеленом вымыл
      Медвяными дождями лик земли,
      Несите все цветы, что там взросли -
      Охапки хрупких скороспелых примул,
      Жасмина и ромашки полевой,
      Фиалок, роз, гвоздик пьяняще пряных,
      И гиацинтов рдяных,
      И буковиц с поникшей головой.
      Пусть скорбный амарант, нарцисс печальный
      Нальют слезами чашечки свои
      И царственным покровом в миг прощальный
      Устелют море, коим у семьи
      И сверстников наш Люсидас похищен.
      А мы, чтоб отдых дать себе от мук,
      В догадках утешения поищем.
      О горе, где теперь наш юный друг?
      Где носят волны прах его холодный?
      Быть может, у Гебридов, в царстве вьюг,
      Он увлечен водоворотом в бездну
      К насельникам ужасным тьмы подводной,
      Или, не слыша зов наш бесполезный,
      Под легендарным Беллерусом спит,
      Близ той горы, откуда страж небесный
      К Наманке и Байоне взор стремит?
      Архангел, сжалься! Пусть нам из пучины
      Доставят тело милое дельфины!

      Но, пастухи, смахните слезы с глаз.
      Довольно плакать, ибо друг наш милый
      Жив, хоть и скрылся под водой от нас.
      Так в океане дневное светило,
      Когда оно урочный путь свершило,
      Скрывается, дабы в свой срок и час
      С чела небес опять сверкнуть алмазом.
      Уйдя на дно, наш друг вознесся разом
      По милости творца земли и вод
      К нездешним рекам и нездешним кущам,
      Где хор святых угодников поет
      Хвалу перед престолом присносущим.
      Там нектаром с кудрей он смоет ил,
      Забудет, что когда-то слезы лил,
      И в царстве, чей покой и мир блаженный
      Оберегает сонм небесных сил,
      Упьется радостью неизреченной.
      Не плачьте ж, пастухи. Уйдя от нас,
      Стал добрым духом друг наш Люсидас
      И в этих водах охраняет ныне
      Тех, кто коварной вверился пучине".

      Такою песней на дорийский лад
      Дубраву оглашал пастух безвестный,
      Пока спускался день, огнем объят,
      В сандальях серых по дуге небесной;
      Когда ж погас, отпламенев, закат
      И солнце в море рухнуло отвесно,
      Он встал и, синий плащ надев, исчез:
      С утра ему опять в луга и в лес.

0

26

СОНЕТЫ

НАПИСАНО В ДНИ, КОГДА ОЖИДАЛСЯ ШТУРМ ЛОНДОНА

      О, латник или капитан, когда
      Взломает эту дверь твой меч кровавый,
      Не угрожай хозяину расправой,
      Его жилищу не чини вреда.

      Питомец муз-волшебниц, без труда
      Тебя он увенчать способен славой,
      Твои деянья в песне величавой
      Запечатлев для мира навсегда.

      Не разоряй приют певца невинный:
      Сам эмафиец, победитель Фив,
      Дом П_и_ндара не превратил в руины,

      Надменный город штурмом взяв и срыв,
      И стих творца "Электры" спас Афины,
      Сердца спартанцев жалостью смягчив.

0

27

ДОБРОДЕТЕЛЬНОЙ МОЛОДОЙ ОСОБЕ

      Ты с самых малых лет не предпочла
      Пространный торный путь стезе безвестной
      И ввысь, к вершине истины небесной,
      С немногими крутой тропой пошла.

      Как Руфь и как Мария, избрала
      Ты часть благую и на рой прелестный
      Тщеславиц юных области окрестной
      Взираешь с состраданьем и без зла.

      Так полни свой светильник непорочный
      Елеем добродетели святой
      И нас не устыжающей надежды

      И веруй, дева: полночью урочной
      С толпой гостей приидет в твой покой
      Жених, чей светлый лик слепит все вежды.

0

28

К ЛЕДИ МАРГАРЕТ ЛИ

      Отец ваш граф, верховный казначей
      И председатель Тайного совета.
      Бессребреником слыл во мненье света,
      Затем ушел с обеих должностей

      И умер, прочитав на склоне дней
      О роспуске парламента декреты -
      Так счеты свел оратор в оны лета,
      Узнав о Херонее, с жизнью сей.

      На вашего родителя ни разу
      Взглянуть не довелось мне оттого,
      Что для меня в ту пору длилось детство.

      Но я от вас слыхал о нем рассказы
      И вижу, что достоинства его
      Вам, Маргарет, достались по наследству.

0

29

ЧЕРНИТЕЛЯМ НЕКОТОРЫХ МОИХ ТРАКТАТОВ

      Назвал я "Тетрахордом" свой трактат.
      Он нов по мысли и не прост по слогу.
      Таких, кому он по зубам, немного,
      А дюжинные книжники вопят,

      Название коверкая стократ:
      "Сам черт сломает на заглавье ногу!"
      И в Майл-энд-Грин, на книгу глянув строго,
      Идут гулять, хоть, право же, навряд

      Шершавей это слово, чем Колкитто,
      Гэласп, Макдбннел, Гордон - имена,
      Которые теперь столь знамениты.

      О сэр Джон Чик, скорей воспрянь от сна
      И, взяв язык Гомера под защиту,
      Его в правах восстанови сполна!

0

30

ИМ ЖЕ

      Как только я призвал свой век восстать
      И, сбросив путы, обрести свободу,
      Псы и ослы, - а им нет перевода, -
      Галдеж повсюду подняли, под стать

      Тем недругам Латоны, коим стать
      Лягушками пришлось в былые годы.
      Ведь ждать признанья от такого сброда -
      Что бисер перед свиньями метать.

      Они кричат о вольности, но воля
      Созвучна своеволию для них,
      И правда им страшней оков былых.

      Будь добр и мудр, коль жаждешь лучшей доли,
      Иль захлебнется край отцов твоих
      В пучине бед, невиданных дотоле.

0